02. Смысл жизни:почему моя теория оказалась ошибкой

Долгое время у меня был готовый ответ на вопрос, есть ли у жизни смысл. Я им гордился, рассказывал его друзьям и считал, что додумался до чего-то важного. Сейчас расскажу, как он был устроен и как развалился, потому что развалился он интереснее, чем стоял.

Ответ был такой. Смысл жизни — узнавать новое и передавать дальше: детям, внукам, тем, кто придёт после. Это общее для всех, это задано. А своё у каждого — направление. Что делать, решено за нас: расширять горизонт. Куда расширять, выбираешь сам.

Я даже нарисовал себе картинку. Человек стоит посреди пустого поля, и горизонт открыт во все стороны. Если разбить круг на угловые секунды, получится почти 1,3 миллиона направлений. Отсюда я выводил, что путь у каждого свой, неповторимый. Что любовь — это когда двое из миллиона случайно смотрят в одну точку, и поэтому она так редка и так прекрасна. И что выбирать направление приходится не однажды, а каждую секунду.

А потом я довёл эту картину до вывода, ради которого, как теперь понимаю, всё и затевалось. Кто пошёл в одну сторону, видит всё больше впереди, но всё меньше вокруг. А кто стоит на месте, видит весь круг целиком. Значит, человек, который берётся за всё подряд и ни в чём не идёт до конца, вовсе не разбрасывается. Он единственный, кто видит панораму. И если смысл жизни в познании, то именно он выполняет этот смысл полностью.

Так вот, этот человек — я. Мне всю жизнь было интересно всё сразу, и всю жизнь мне говорили, что так ничего не добьёшься. Есть древнегреческая пословица: лиса знает много вещей, а ёж — одну, но большую. Я был лисой, которой постоянно ставили в пример ежей. И я построил теорию, по которой я не неудачник, а самый правильный человек на свете. Звучит смешно, когда говоришь это вслух. Изнутри это выглядело как философия.

Первой рухнула арифметика, причём моя собственная. Направлений около 1,3 миллиона, а людей на Земле больше 8 миллиардов. Как ни расставляй людей по кругу, хотя бы на одно направление придётся больше шести тысяч человек. Это принцип Дирихле, его проходят в школе: если кроликов больше, чем клеток, в какой-то клетке их окажется несколько. А люди и не расходятся ровно: профессии, моды, воспитание сбивают их в плотные толпы. Никакой неповторимости мои угловые секунды не доказывали. Они доказывали обратное.

Потом рухнула любовь. Я-то думал, что совпасть направлениями — редкое чудо. А исследователи давно знают, что люди сходятся с похожими на себя чаще, чем если бы пары складывались случайно: по образованию, по взглядам, по вере. Совпадение — не редкость, а норма. И при этом сходство само по себе плохо предсказывает, будет ли пара счастлива. То есть совпадают многие, а счастливы они или нет, решает что-то другое, чего в моей схеме вообще не было.

А потом рухнула сама картинка, и это было обиднее всего, потому что она была самой красивой частью. Горизонт не остаётся на месте, пока ты уходишь. Он всегда вокруг тебя, на все 360 градусов, куда бы ты ни шёл, и движется вместе с тобой. Идущему, чтобы увидеть весь круг, достаточно обернуться. Стоять ради панорамы не нужно. А насколько далеко ты видишь, зависит вообще не от того, стоишь ты или идёшь, а только от того, на какой высоте твои глаза. С земли видно километра на четыре-пять. С горы — на десятки, а то и на сотню.

И вот тут меня прижало всерьёз. Если перевести это обратно на язык знания, получается, что горизонт расширяет не широта, а высота. Не тот, кто пробует понемногу всего, а тот, кто долго и упорно лезет в одну гору и оттуда вдруг видит сразу многое. То есть ровно тот самый ёж, над которым я так изящно посмеялся. Метафора, которую я придумал в защиту лисы, всё это время работала на ежа. Я просто не досмотрел её до конца.

Оставалось главное, на чём всё держалось: что познание и есть общий для всех смысл. И здесь меня добил не учёный довод, а простой вопрос. Представьте женщину, которая сорок лет ухаживает за больным сыном. За эти годы она не прочла ни одной новой книги, никуда не ездила, ничего не узнала. По моей теории её жизнь объективно менее осмысленна, чем жизнь человека, прочитавшего тысячу книг. Или тихий деревенский плотник, которому ничего, кроме его дела, не интересно. Или человек с тяжёлой болезнью, который узнавать новое уже не может. Я не смог бы произнести свою теорию вслух ни перед одним из них. А если теорию стыдно сказать человеку в лицо, значит, неправа теория, а не человек.

Потом я вспомнил Толстого. Около пятидесяти лет у него было всё: слава, деньги, образование, какое мало у кого было в его время. И именно тогда он всерьёз думал о самоубийстве, потому что всё его знание не отвечало на один вопрос: зачем. Выход он нашёл не в новых книгах, а у простых людей, которые знали несравнимо меньше, но жили так, будто этот вопрос для них давно решён. Если бы смысл был в ним познании, Толстой прожил бы одну из самых осмысленных жизней в истории — и не искал бы смысла у крестьян.

И последний довод, который я уже не мог обойти. Никогда ещё человеку не было доступно столько информации, сколько сегодня. Если бы смысл жизни был в получении информации, мы жили бы в самую осмысленную эпоху в истории. А жалоб на пустоту, тревогу и выгорание меньше не становится. Значит, смысл не в том, сколько ты узнал. Может быть, в том, что узнанное с тобой сделало. А может быть, и вовсе не в этом.

Что у меня осталось после всего этого? Познание по-прежнему кажется мне прекрасным направлением. Но это одно направление на круге, моё, а не закон для всех. Я встал в центр, выбрал точку, в которую мне самому нравилось смотреть, и объявил её обязательной для восьми миллиардов человек.

Кажется, впервые я выбираю не сторону, а высоту.