01. Смысл жизни:зачем человечеству идти к звёздам

Долго у меня был простой ответ на вопрос, в чём смысл жизни. Вырасти, родить детей и воспитать их так, чтобы они пошли дальше тебя. Они вырастят своих, те своих, и так поколение за поколением, пока человечество не выйдет в космос. Эстафета: каждый бежит свой отрезок и передаёт палочку. Этот ответ мне нравился, пока я не начал задавать ему неудобные вопросы. Почти каждый заставлял что-то в нём перестраивать. О том, как он менялся, я и хочу рассказать.

Первый вопрос был самым лёгким: при чём тут космос? Честно говоря, космос не главное. Главное — движение, рост, стремление выйти за пределы того, что есть. Космос лишь самое наглядное его выражение. Я не считаю его спасательной шлюпкой, на которой мы сбежим с измученной планеты. Это призвание. И спешить нам некуда: мы ещё очень молоды. Если вести отсчёт не от появления вида, а от первых государств и письменности, цивилизации всего около пяти тысяч лет. Всё главное у нас впереди.

Второй вопрос оказался труднее: почему следующие поколения вообще будут лучше? Раньше я отвечал, что об этом заботится природа. Естественный отбор оставляет сильнейших, поэтому люди со временем становятся сильнее, выносливее и цивилизованнее. Потом я разобрался, как устроена эволюция, и от этого ответа мало что осталось. В биологии «приспособленный» значит одно: оставивший больше потомков в своей среде. Не сильный, не умный и не культурный. Эволюция никуда не ведёт. Рыбы в пещерах теряют глаза, и это тоже приспособление.

Тогда как мы изменились? Меня поразил ответ: сами. В 2016 году учёные сравнили людей, родившихся за целое столетие, с 1896 по 1996 год. Южнокорейские женщины за это время выросли в среднем больше чем на 25 см. Гены за четыре поколения так не меняются. Это еда, медицина и гигиена, то есть человеческие руки и ум. А вот физически сильнее мы не стали. Губчатая кость в суставах у охотников-собирателей была плотнее нашей, а у молодых американцев сила хвата заметно ниже, чем у их сверстников в середине 1980-х. Мы выше, здоровее и живём дольше, но сильнее стали как вид, а не как тело — благодаря технологиям. Поэтому я не боюсь ни машин, ни искусственного интеллекта. Это не угроза нашей эволюции, а её продолжение.

Хотелось бы сказать, что и нравственно мы стали лучше. Я в это верю. Но в XX веке самая технически развитая цивилизация в истории устроила войну, в которой погибло от 70 до 85 миллионов человек. Так что честнее называть это надеждой, а не фактом. Законы и нормы изменились, природа человека — почти нет.

Третий вопрос был неприятным: если всё сводится к детям, зачем живут те, кто детей не оставил? Художник, учёный, учительница, которая всю жизнь отдала чужим детям, а своих так и не родила. Неужели они выпали из эстафеты? Ответ пришёл с неожиданной стороны. Циолковский писал, что мечту о космических путешествиях заронил в нём Жюль Верн. Своих детей Верн в космос не отправлял — он отправил туда мысль Циолковского, а тот уже всех нас. Воображение идёт впереди открытия. Значит, передать палочку можно не только через детей, но и через книгу, работу, идею. Я стал говорить не о продолжении рода, а об оставленном следе. Дети — главный его вид, но не единственный.

Для тех, у кого детей нет, я вижу это так: на этой ветке родколлектив кровных родственников, ведущих происхождение от общего предка (по материнской или отцовской линии), носящих общее родовое имя и связанных общностью быта и традиций. завершён, так решено свыше. Но энергия никуда не исчезает. Кто-то берёт на воспитание детей погибших родственников. Кто-то уходит в работу и становится в ней лучшим. Каждый оставляет что-то: изобретение или мысль, которая со временем уплотняется и становится шире.

Четвёртый вопрос был самым серьёзным: кому всё это нужно? Если человечество развивается, то ради чего? Часто говорят, что через нас Вселенная познаёт себя. Мне эта формула кажется пустой. Если Вселенная неживая, ей незачем себя познавать. Если живая, она и так себя знает. У познания должен быть кто-то, кому оно нужно. Для меня это Творец, Великий Архитектор.

Есть и противоположная мысль: человечество облетит Вселенную, как когда-то обошло Землю, нигде не найдёт Бога и поймёт, что Бог — это оно само. Я с этим не согласен. Человек не создавал морей, лесов и неба, значит, их создал кто-то другой. Человек — творец, но не первотворец. Архитектора нам не увидеть, но его можно познавать через себя, как мастера узнают по его работе. Поэтому главный смысл для меня звучит так: познать Творца через познание самих себя. Выход в космос — лишь один из путей к этому.

Со мной Архитектор говорит знаками. Основа — натальная карта и линии на руке, затем нумерология, имена и числа, а в трудные минуты — таросистема из 78 карт с символическими изображениями, используемая для дивинации (гадания) и психологической работы. Состоит из 22 Старших Арканов (архетипические символы) и 56 Младших Арканов (четыре масти). В психологической интерпретации таро рассматривается как система визуализации архетипов коллективного бессознательного. и руны. Я понимаю, что это не наука и научного подтверждения у этого нет. Для меня это то же, что молитва для верующего: канал связи, вопрос веры, а не метода. Без доверия он не работает: подсказка может быть верной, но, если ей не поверить, она так и не станет поступком. Мне возражают, что здесь противоречие: целью я называю самопознание, а ответы беру извне. Возражение справедливое. Но знак для меня — зеркало. Оно показывает, а смотреть и понимать всё равно приходится самому.

Теперь о том, что мне труднее всего произносить вслух. Какое-то время я считал историю жестоким отбором. Войны, катастрофы, аварии, самоубийства казались мне фильтром. Я сравнивал человечество со сперматозоидом: из миллионов пробивается один, избранный. Я всерьёз думал, что человек с «кодом самоубийства в ДНК» Вселенной не нужен и что народ, который не может себя защитить, тоже не нужен. У такой логики есть соблазнВнутренний или внешний стимул, склоняющий к отступлению от принципов, закона или долга ради сиюминутной выгоды. Испытание на прочность ментальной устойчивости и верности избранному ориентиру.: мир в ней справедлив, случайных трагедий нет, кто погиб, тот и должен был погибнуть.

Эта конструкция рухнула на фактах. Начну со сперматозоида. Из сотен миллионов до яйцеклетки добираются лишь сотни, и решает не одна скорость. В 2020 году учёные показали в лабораторном эксперименте, что жидкость, окружающая яйцеклетку, химически притягивает сперму одних мужчин охотнее, чем других. В каком-то смысле выбирает она. А «победитель» совсем не обязательно лучше остальных: во многом это лотерея.

Кода самоубийства тоже не существует. Наследственность играет роль, по разным оценкам от 30 до 50 %, но это сотни генов с крошечным эффектом, и срабатывают они только вместе с обстоятельствами: травмой, депрессией, одиночеством. Всемирная организация здравоохранения считает самоубийства во многом предотвратимыми, и там, где людям стали лучше помогать, их действительно становится меньше. Мысль о генетической обречённости не просто ошибочна. Она говорит «помогать бесполезно», а это неправда, и такая неправда стоит жизней.

Когда всё это рухнуло, я понял, что отбираются не люди, а решения. Если ум побеждает катастрофу, она перестаёт быть отбором. И ещё: никто не уничтожается. Смерть означает, что у души закончился срок в этом теле, а не что человека отбраковали. Душа вечна. Жизнь — экзамен, смерть — его окончание, а дальше новая жизнь, выше или ниже, смотря как сдан экзамен. Путь идёт по спирали: снова круг, но на другом уровне. Поэтому одна и та же смерть бывает и завершением, и расплатой. Иногда экзамен просто сдан, и в этом есть даже милость: человек ушёл внезапно, не мучаясь от долгой болезни. Иногда это воздаяние за прожитое. Решают это Архитектор и его помощники. Когда я теперь говорю «не нужен», я имею в виду «не нужен в этой форме, здесь и сейчас», а не «лишний».

Окончательно мой взгляд перевернуло другое открытие. Я всегда верил в силу рода, в то, что родовая линия держит человека. А потом узнал о математической модели, опубликованной в журнале Nature в 2004 году. По её расчётам, последний общий предок всех ныне живущих людей жил, по всей видимости, всего несколько тысяч лет назад. Все мы родственники, и не в переносном смысле, а буквально.

Тут моя жёсткая логика обернулась против самой себя. Если род даёт силу, а род — это всё человечество, то народ, который не может себя защитить, — моя родня. Человек, который стоит на краю, — тоже моя родня. Когда-то я говорил, что сострадание бессмысленно, и в этом было зерно правды: бессмысленно сидеть со склонённой головой и горевать о мире, ничего не делая. Но протянуть руку своему — не сентиментальность. Ради этого род и существует.

Со временем я стал различать, почему человек оказывается слабым. Бывает, что он сам себя запустил. Тогда отвечает он сам, и ему нужно помочь и направить его. А бывает, что он несёт то, чего не совершал: родовую ношу, грехи предков. Такому человеку наставления не нужны, исправлять ему нечего. Ему нужно, чтобы кто-то был рядом. И раз род у нас один, эта вина отчасти и наша, поэтому, помогая ему, мы не делаем одолжение, а возвращаем общий долг.

Так рядом со смыслом жизни у меня появился смысл человечности. Смысл жизни отвечает на вопрос, зачем идти. Смысл человечности — на вопрос, как идти, чтобы не перестать быть человеком по дороге. Защита слабых сама по себе не делает жизнь осмысленной. Но без неё можно дойти до звёзд и прийти туда уже не людьми.

Остался последний вопрос, личный: где во всём этом радость? Когда смотришь только вперёд, легко превратить жизнь в сплошную работу. Но без радости смысл не складывается. Раньше я говорил, что счастье полезно для ДНК. Это преувеличение: эмоции не переписывают ДНК. Зато у людей, годами живущих в стрессе, клетки стареют быстрее. В одном исследовании клетки крови таких людей выглядели на 9–17 лет старше, чем у их ровесниц. Так что радость не прихоть, а условие долгой дороги. Я стараюсь благодарить за каждое утро, а отдых считаю перезагрузкой перед следующим шагом. Время нужно беречь: его меньше, чем кажется.

Любовь тоже необходима: без неё хорошего ребёнка не вырастить. Но фундаментом я её не делаю. Она слишком часто неравна: один любит, другой позволяет себя любить. На неравном основании ничего долговечного не построишь.

А страдание я не отбрасываю. Мне кажется, без него радость стала бы привычной и перестала бы ощущаться. Отчасти это подтверждают психологи: люди, выигравшие в лотерею от месяца до полутора лет назад, оценивали своё счастье ненамного выше, чем все остальные. Человек привыкает ко всему. Но скажу честно: неизбежность страдания — моя позиция, а не доказанный факт. Радость можно обновлять и иначе, например той же благодарностью. Одно я различаю твёрдо. Боль, пришедшая извне, полезна как мерило. А боль, которую человек сам в себе раздувает, перебирая прошлое, только отнимает у него время, а время — единственное, чего не вернуть.

Я начинал с эстафеты, где каждый бежит свой отрезок и передаёт палочку. Эстафета осталась. Раньше я думал, что отстающих надо оставлять на обочине, чтобы команда бежала быстрее.

Теперь я знаю: на трассе нет чужих.