Черчилль о нападении Гитлера на СССР: поддержка сатаны

Реакция Уинстона Черчилля на операцию «Барбаросса» — это мастер-класс классической школы политического реализма, в которой мораль физически исключена из уравнения. Встретив известие о нападении Гитлера на СССР, последовательный и ярый антикоммунист, стоявший у истоков интервенции против Советской России, произнес фразу, зафиксированную его секретарем Джоном Колвиллом:

«Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы по меньшей мере благожелательно отозвался о сатане в Палате общин».​

Его историческое радиовыступление 22 июня 1941 года с обещанием всемерной поддержки Москвы не имело ничего общего с внезапной симпатией к режиму, который он презирал. Британская империя стояла на краю пропасти, истекая кровью под бомбежками Люфтваффе и задыхаясь в битве за Атлантику. Разворот гигантской германской военной машины на восток означал для Лондона единственное — спасительную передышку.

​Однако сводить эту передышку исключительно к «роковой ошибке» фюрера значит игнорировать многолетнюю архитектуру британской стратегии. Столкновение двух тоталитарных левиафанов на континенте было закономерным итогом изощренной дипломатии. Засекреченный до сих пор полет Рудольфа Гесса в Шотландию в мае 1941 года стал тем самым негласным сигналом: британские элиты дали Берлину понять, что второго фронта не будет. Великобритания хладнокровно позволила агрессору переключить внимание на Восток.​

При этом Лондон не строил никаких спасительных иллюзий относительно своего нового «союзника». Летом 1941 года и британская, и американская разведки отводили Красной Армии от 6 недель до 3 месяцев до полного коллапса. Черчилль не рассчитывал, что Сталин выиграет войну для Британии. Его математика была: Советский Союз должен был продержаться хотя бы до зимы, перемалывая дивизии Вермахта своими территориями и жизнями, пока Америка готовится к вступлению в конфликт. Это был расчет на взаимное истощение и уничтожение двух злейших врагов Короны.​

Внутренняя политика лишь дополняла этот циничный баланс. Публичная поддержка Москвы стала для Черчилля идеальным инструментом консолидации расколотого общества. Выражая солидарность с СССР, он виртуозно гасил недовольство британского рабочего класса и левых интеллектуалов в час тяжелейших национальных испытаний.​

Союз Британии и СССР не был актом идеологического примирения. Это была безупречная, холодная сделка, в которой Британская империя оплачивала свое выживание чужой кровью на чужом континенте.